История семьи Суразаковых, на чью долю выпали тяжкие испытания, похожа на десятки подобных историй жителей Чепоша.

Нашего отца посадили 25 сентября 1937 г. Этот арест был окончательным. А до этого его в течение 1936 года арестовывали несколько раз: приедут верховые милиционеры, угонят его пешего впереди; пытают 2-3 или 5 дней и отпускают домой. Уйти или уехать куда-нибудь ему нельзя было. Брали подписку о невыезде.

В октябре 1937 года нашу маму выселили из своего дома в избу в одну комнату, где раньше пекли хлеб, солили капусту, хранили разные овощи.

В деле отца имеются протоколы обыска, протоколы допросов, опись имущества на момент ареста, но отсутствует опись дома семьи Суразаковых. А дом наш разобрали и вывезли в Элекмонар. Позже дом принадлежал элекмонарскому госбанку, использовался как квартира для работников банка.

Выписка из протокола № 16 заседания судебной тройки Управления Алтайского края 9 декабря 1937года:

«Слушали дело №7948 Ойротского облНКВД. Суразаков В.В. 1905 г.р. обвиняется в поведении повстанческой деятельности. Является агентом Японии. Является членом повстанческой группировки контрреволюционного центра Хабарова, Енчинова, Сыркашева, Алагызова, Кокорина, Гуркина. Суразаков активно проводил вредительство в области колхозного строя, всячески срывал мероприятия партии и советской власти на селе и в области. Был японским шпионом.

Приговор: заключить в ИМЛ на 8 лет с поражением в правах на пять лет. Срок заключения считать с 25 сентября 1937 г.».     

Начальник 4-го отделения Управления КГБ при Совете министров Союза ССР по Горно-Алтайской авт.обл. лейтенант Бирюков, пересмотрев материалы следствия 22 марта 1954 года вынес резолюцию: «Обвинения считать вымышленными. Признания получены физическим воздействием.». Суразаков В.В., 1905 г.р., полностью реабилитирован в 1954 году.

Это потом, когда столько было пережито. А наша мама осталась одна с пятью ребятишками на руках. И что бы ни случилось в селе или в колхозе, она была виной всему, как и другие жены осужденных. Вина их была лишь в том, что они были «членами семьи изменника родины» - ЧСИР. Клеймо- «враг народа» - носили и дети осужденного. Нас называли «контра», «изменники», «вражина».

После окончательного ареста с 25 сентября 1937 г. до ноября 1938 г. мы об отце ничего не слышали. Не знали, где он, жив ли. Уже оказавшись в городе Соликамске, отец наш наконец-то смог сообщить о себе. Там он сплавлял лес по реке Каме. Наша мама рассказывала, что папе было всего 24 года, когда он организовал коммуну в урочище Верхний Чепош в 1929 году. А затем вместе с Леонтием Тозыяковым организовал сельхозартель, которая называлась «За вторую пятилетку». В 30-ые годы несколько раз была жесточайшая засуха, полностью засыхали хлебные поля. В селах области царил голод. Появились разные инфекционные болезни: тиф, лихорадка, чума. Умирали взрослые и дети. Пошатнулось хозяйство. Мало стало скота, как в частных дворах, так и в коллективном хозяйстве.

Председатель колхоза Суразаков В. В., созвав заседание членов правления колхоза, поставил вопрос о выживании. Он предложил, закупив картофель, засадить поля и разделить полученный урожай членам колхоза.

Закололи двух коров, мясо обменяли на картофель в селе Ая. Получив хороший урожай, люди спаслись от голода. Так председатель колхоза внедрил огородничество и картофель в Чепоше. Люди стали сажать разные овощи: капусту, морковь, огурцы, тыкву, брюкву и для животных турнепс. В колхозе появились поля со свеклой и морковью.

Когда в 1991 году вышел Указ о рассекречивании документов, связанных с репрессиями, мы пошли читать дело моего отца. Так там, в этих бумагах, имеется пункт, особо подчеркивающий вредительские дела Суразакова: «он специально заколол две коровы, а мясо обменял на картофель, чтобы ускорить развал колхоза.».

Люди нашего села отзывались о моем отце очень лестно. Говорят, что он был хорошим, энергичным организатором. И даже его называли оратором, хотя образования у него было 2 класса церковно-приходской школы. Люди помнят его, как внимательного и доброго человека.

Ему было всего 30 лет, когда его арестовали в первый раз. Самые лучшие годы жизни человека прошли в лагерях. В 1946 году отец вернулся домой, надломленный, пугливый, больной. У него была открытая форма туберкулеза. От его веселости, открытости, живости ничего не осталось. Все выбили. Уничтожили человека на допросах.

От своей матери Марии Константиновны папа унаследовал хороший голос. Они с мамой ездили из Верх-Чепоша в Чемал верхом на лошадях участвовать в церковном хоре. Они говорили: «Ездили на спевки», во время подготовки к празднованию престольного праздника требовался хороший, большой хор.

Руководителями этих хоров был композитор В. А. Анохин и священник Бабрак алтаец из Верх- Аноса.

Вернулся наш папа домой в 1946 году, больной. Мы все, в особенности мама, старались его вылечить. Но 46 год был послевоенным – самым голодным годом. Папа вернулся в сентябре 14 числа - радости не было предела. Он был приятно удивлен, увидев хороший урожай нашего огромного огорода. Огород наш был в 2 гектара.

Мы сеяли просо, гречиху, лен. Засаживали огромную полосу кукурузы. Садили картошку, брюкву, тыкву и другие овощи. Но обрабатывать этот огород не было орудий труда: не хватало лопат, не из чего было сделать тяпку. Приспосабливали везде дерево. Трудились день и ночь. В результате получили хороший урожай. К концу войны у людей совершенно не было одежды из ткани, поэтому мы сеяли лен. Затем его сушили, мяли, трепали, пряли и долгими зимними вечерами ткали. Соткешь метра два, кому-нибудь рубаха или юбка и т.д.

Но не во всех селах и даже в нашей деревне не все имели огород и выращивали овощи. К нам приезжали люди из Нижнего Чепоша, Куюма, Бешпельтира, Агайры, Камая, Актела и других сел. Привозили сырчик, масло, от нас увозили овощи.

В годы войны был введен обязательный налог на каждую семью. Нужно было обязательно сдать государству 10 кг. масла, 70 кг. мяса, 200 яиц, 500 рублей денег.

У колхозников денег не было. Я не помню, как наша мама выходила из этого положения, но два раза ей помог случай. Напишу позже. Но мясо, масло, яйца мы сдавали вовремя и исправно. Нас выручал огород. Приезжали из деревень, привозили мясо, масло и яйца. Мы, не прикасаясь ко всем этим вкусностям, немедленно сдавали в заготовительный пункт. Об этом не сожалели, так как знали, что это все пойдет на фронт. Для фронта вязали носки, варежки, перчатки. Даже жареную кукурузу отправляли. В ответ получали благодарные письма от защитников нашей Родины.

В нашей семье я одна совершенно не умела вязать, но моя мама и сестры умели вязать очень хорошо. Один раз коллективно связанный свитер из овечьей шерсти получил раненый солдат. Он долго писал письма нашей семье.

Кроме овощей выращивали табак, отправляли его в Бийск, на табачную фабрику. А фабрика, разумеется, - на фронт.

Выращенное просо, гречиху нужно было рушить на чем-то. Люди придумали самодельную рушалку. Из проса получали хорошую пшенную крупу. А вот гречиха, рушилась не совсем чисто. Но все- таки и из неё варили кашу.

Самый страшный голод был в городах. Хлеб на базаре стоил 300 рублей - булка. Чтобы выкупить положенную пайку хлеба, надо было с вечера занять очередь. Наш папа очень удивлялся тому, как это мама сумела дом перевезти из Верхнего в центральный Чепош, одна? Сумела огород огородить. Как она одна растила детей? А себя всегда считал виноватым перед нами из-за того, что мы выросли без его участия.

Как мы росли? Наверное, так же, как и большинство.

Зимой 1939 года нашей маме приказали переехать в центральный Чепош. На вопрос: «Где мои дети будут жить?» - ответили: «Хорошо, если этот выводок врага народа вовсе вымрет». Потом маме разрешили вывезти нашу избу. Лошадей на перевозку брёвен дали из-за того лишь, что мама напомнила, что наш отец привёл в колхоз 4 лошадей.

Во время переезда умер наш младший брат Алёша. Старшая сестра, Ульяна, находилась на воспитании у Платониды Ивановны. Я, Нина, жила у своего дяди, военного, Николая Григорьевича. Сестрёнка Вера оставалась с мамой, чтобы нянчить младшую, которая, правда, вскоре умерла.

В те давние времена люди были отзывчивы, внимательны друг к другу. Помня добрые отношения с нашим отцом, пришли на помощь маме. Помогли поставить дом. Она сама огородила огромную территорию в 2 гектара. После на территории нашего огорода разместились колхозные гаражи, склады и амбары, Машинотракторный парк.

Как только мамин дом развалили, вещи все, буквально до мелочей, украли. В погребах выгребли картошку, солонину. Корову с молодняком и овец украли раньше.

Чудовищное, нелепое обвинение «враг народа» на все ставило печать. Не куда было идти жаловаться, искать причину несправедливости. К началу войны наша семья обнищала в полном смысле слова. Благо - наша природа богата. Постель мы изготовляли из загад-травы. Нарежешь серпом эту траву, сушишь всего часа 3. Это очень крепкая трава, которая не крошится, сухие пучки её клали в обувь, чтобы ноги не мерзли. Набивали матрацы и подушки. Из ткани даже старья не было. Чтобы мыть полы рвали траву- потничник. Ею полы мыть можно одним пучком.

Сестра Ульяна домой вернулась в 1940 году, в июле. Я домой вернулась 16 июля 1943 года. Ульяна вскоре уехала в Ойрот-Туру, вернее, ушла пешком: машин тогда не было. Из Чепоша до города идти 2 дня. Она устроилась в национальном рабфаке - комендантом.

Мы с Верой работали дома. Нам нужно было собрать то, что уродилось в огороде. Кукурузы было так много, что нам помогала сельская молодежь. Неожиданно возникшее братство, никем не организованное, нам с Верой было опорой. Каждый делал то, что он делал. К вечеру девчонки и мальчишки после работы у себя дома, бежали к нам сказки слушать. Слушая сказки, чистили кукурузу. Света тогда не было. Для освещения раскладывали костер. Сучья для костра приносили из леса те же ребята, приглашая друг друга: «Ребята пойдемте к Суразаковым сказки слушать».

Мама в деревне - единственный человек, кто хорошо печет хлеб. Мы с моей сестренкой сеяли муку, делали опару, заводили квашню. Посудина для квашни в длину 4 метра, а в ширину 2 метра. К вечеру мы должны приготовить нужное количество дров, чтобы мама, вернувшись с полевых работ, могла выпечь за ночь хлеб. Мальчишки и девчонки иногда прибегали к нам и днем, чтобы помочь приготовить дрова. Но боялись, потому что их все время, то одного, то другого допрашивали. Не едят ли у нас колхозный хлеб? Но ребята, все равно шли к нам. Иногда приходишь из лесу домой и видишь: как кто-то рубит дрова, кто-то копает картошку, кто-то несет воду.

Отец моей мамы, Сабашкин Григорий Макарович, утонул в Катуни во время переправы лошадей. Позднее у нее был отчим - Вайдуров Виктор Затеевич. Был он из кержаков. Мастер на все руки, очень добрый, отзывчивый, бескорыстный человек. Мама была в семье старшей из детей. Моя бабушка всех своих дочерей выучила. А когда мама поехала в Чемал учиться, за нею бабушка приехала через две недели. Оказалось, некому доить коров. Вот она как старшая и не выучилась. А дед Вайдуров научил мастерству выделывания кожи. Ткацкий станок ей сделал. Прялка была сделана им же. Все это пригодилось во время войны.

Всякие рушалки, мельницы, дедушка сделал в 1941 году. В этом же году его арестовали. Мы его больше никогда не видели.

В 1943 году председателем колхоза стал фронтовик Кискин А. Ф. После тяжелого ранения лечился в госпитале. Как вернулся домой, ему дали задание выправить окончательно развалившееся хозяйство колхоза. Колхозные поля пахали, боронили на коровах. Лошадей, мало-мало объездив, отправляли на фронт. С посевными опаздывали. Хлеб не успевал вызревать. Вешние воды уже пройдут, земля успеет высохнуть, пока на коровах распашут посевные поля. Все агрономические сроки пройдут, когда женщины и подростки начнут сеять зерно. Люди голодные, разутые и раздетые. Питались кандыком и другими растениями. С гор приносили слизун, ревень, корень ландыша, рвали пучку.

В это время Алексей Федорович попросил маму выделать несколько кож, для того, чтобы колхозников обуть.

Одна женщина выдала властям, что Суразакова дома выделывает кожу. Председателя исключили из партии. Маму заставили работать мастером на военном кожевенном заводе. Этот завод был переведен из Бийска в село Узнезя.

В нашем огороде было 5 чанов больших и 5 чанов маленьких. В них проходил весь процесс изготовления, выделывания кожи, до момента сушки и готовности. Это количество кожи мы выделывали дома для представления комиссии.

Всю работу мы делали с моей сестрой Верой от начала до конца. Пока кожа лежит в извести, мы с Верой дерем таловую кору для варки дубильного раствора. Для выделки кожи нужен еще деготь. Значит, самим надо драть бересту, гнать деготь. Мы с сестрой готовили бересту. Мама тем временем делала печку, в которой вытапливали деготь.

Часто бывало так, что хлеб выпекать отдавали какой-то другой женщине. Мы тогда отправлялись пасти коров. Вставали рано. В то время коров доили 3 раза в сутки. Роса утренняя до того была холодной, что, пробежав несколько метров, уже не чуяли ног. Корова помочилась, ногами становишься на то место. Корова выронила лепешку, ты становишься туда погреть ноги.

У нас был сосед - дед Афанасьев. У него внучки - Люся и Тома. О девочках очень заботились, они были ухожены, одеты, обуты. Так этот дед у мамы спрашивает: «Мария Григорьевна, девочки ваши, наверное, не родные вам дети? Вы у них все детство отобрали. Они у вас работают день и ночь!» Да, нам надо было выжить. Мы не смели роптать. Сейчас, в наши дни, люди чуть что, сразу ищут сочувствия, начинают возмущаться, что они плохо живут. Кто-то виноват, что им плохо. Хотя сами ничего не делают для улучшения жизни своей.

Надо сказать, что советская идеология была на высоком уровне. Люди верили в победу, верили, что придут хорошие времена.

Наша мама была необыкновенно гостеприимным человеком. Нам говорила: «Если даже вам нечего подать вошедшему человеку поесть, так вскипятите хоть воды, напоите человека горячим кипятком». Поэтому дверь нашего дома была распахнута навстречу людям. Не всегда хватало наших овощей до следующего урожая, так как к нам приезжали из соседних деревень. У нас подолгу гостила мать Марии Ивановны Чичиновой, вместе со своим внуком Валерой (Валерий Иванович Чичинов)

В феврале 1944 года у нас опять украли картофель и овощи из двух погребов. Погреба эти весной, в конце мая протапливали всяким корьем и древесной хвоей. Потом нагретая земля должна остывать до самой осени. Осенью в сухой, хорошо остывший погреб вновь насыпалась картошка и другие овощи. Погреба раскрыли ночью, когда мы спали. А мама была на работе в Узнезе. Воры точно рассчитали время, когда хозяйки не будет дома. В подполье картошка кончилась к концу февраля. Есть нечего. Тогда тетя Зоя, папина сестра, со скотного двора ночью принесла нам жмых. Жмых привезли в колхоз для того, чтобы кормить тех коров и быков, на которых весной будут пахать землю. Тетя Зоя сказала, что можно жмых размягчить топором, поджарить и вполне можно есть.

Не дожидаясь утра, наша Ульяна пошла за дровами. Была очень светлая, лунная ночь. В зимнее время наш огород немного разгораживали. Так было ближе проехать до шоссейной дороги. Вдруг Ульяна увидела на чистой, снежной дороге сумку. Это была большая полевая сумка, а рядом - ящик. Она забежала в дом и забросила сумку, потом затащила ящик. В сумке оказалась очень большая сумма денег. А в ящике пряники. Не помню, сколько было денег, помню, что много! Очень хотелось есть. Можно вскипятить чай и всем досыта поесть. Все не спали. Решали, куда утром отдать деньги. Нужно было сдать их тому, кто мог бы вернуть хозяину. Было ясно, что продукты везли на санях, а ящик с пряниками выпал. Мы решили всю находку утром сдать в сельский совет. Когда пришли в сельский совет, там уже была Приешкина Раиса. Она нас выслушала, схватила сумку с деньгами, открыла большой черный ящик и бросила её туда. Нас давай выпроваживать из сельского совета. Я требовала вместе сосчитать деньги. А Ульяну отправила на улицу, чтобы та привела любого человека. Тем времен пришли секретарь и посторонние люди, и мы смогли забрать сумку с деньгами. Пошли в школу. Директор похвалил нас за бдительность, заставил учителей сосчитать найденные деньги. Ящик с пряниками оставили в учительской. Оказалось, что директор школы, вчера видел завхоза из аскатского лесопункта изрядно выпившего. Тот получал продукты из нашего магазина. Директор и учителя были уверены, что хозяин скоро появится. Школьный звонок приглашал учащихся на второй урок, когда появился высокого роста мужчина. В с/совете ему сообщили, что потеря нашлась. Объявили срочное построение на школьную линейку. Директор школы, сообщая о случившемся, сказал, что потерянные деньги принесли учащиеся нашей школы. Хвалил нас за честность и проявленную бдительность. Благодарили и маму за хорошее воспитание детей. Ну, а завхоз лесозаготовки не только благодарил. Он, появившись после обеда в нашем доме, отдал свой месячный заработок в сумме 500 рублей. Просил понять, что было бы с ним, не найди мы деньги или нашел бы кто-то другой. Вечером того дня мы сообщили маме, что есть, чем рассчитаться за военный налог. А самим было приятно, что не поддались чувству голода, что мы устояли. Эталоном считались в нашей семье честность, трудолюбие, чистоплотность.

Пошатнулось здоровье нашей мамы. Тяжелый систематический физический труд и постоянная простуда - полураздетая, зимой возила дрова и сено на колхозный двор – сделали свое дело: испростуженная, мама свалилась с ног. Не знаю, был ли это ревматоидный артрит или ревматизм, но месяц она пролежала в областной больнице. Дома лечили травами, пихтовыми ваннами, и мама поднялась. А осенью 46-го пришёл папа.

Нашего отца мы выходили, от туберкулёза мама его излечила. Но он заболел менингитом. Была организация «Заготживсырьё», его заведующий, Ошлыков, приготовил деньги для сдачи в банк, а сам напился с другом. Деньги спрятал внутри склада и забыл. На утро, не найдя денег, обвинил папу в краже. Не стеснял себя в выражениях, называл папу зеком, говорил, что раз сидевший вполне мог быть вором, обещал вызвать милицию. Деньги Ошлыков обнаружил в одиннадцатом часу дня и прибежал к нам домой извиняться. Папа от сильного расстройства не мог говорить, сидел на скамье, ссутулившись, побледневший. Ошлыков долго извинялся, потом ушёл. Отец наш к вечеру свалился с температурой 41. Вызвали врача, и папу в тот же день положили в больницу. От сильных головных болей он потерял сознание. Причин, доведших человека до менингита, было много.

Когда отец наш вернулся из тех далёких мест заключения, он знал, что ему не легко будет жить дома. Говорил он: «Я только мешать буду вам, вы кое-как выправили свою жизнь, а теперь опять будете страдать из-за меня». Как в воду глядел. В колхозе пропала лошадь Карька, начались допросы: почему пропала лошадь, какой враг навредил. А лошадь пропала от старости, оттого, что была истощена голодом и работой. Это была одна и та же лошадь, на которой возили всё. Если она падала, то собирались все и поднимали. А тут она упала и больше не поднялась. Но врага, вредителя сразу назвали. Так это же Суразаков пришёл из тюрьмы и поселился рядом с колхозным двором. Он и порешил коня!

По возвращении, папа сразу решил не ходить в колхоз. Нет, в колхозе он работать не будет! Пока решил заготовить дрова для дома, убрать урожай, что вырастили дети и жена. А потом уехать куда-нибудь подальше от своего колхоза и устроиться на работу. Мама была согласна с его планами, но далеко уезжать не понадобилось. К нам заехал в гости управляющий Элекмонарского госбанка Чиндашев Саду Михайлович. Он услышал, что отец наш вернулся, и заехал специально поприветствовать, поздравить с возвращением. Сразу, этот же день Саду Михайлович предложил папе работу. Сказал: «Пойдёшь работать охранником в госбанк». Папа сел и говорит: «Дорогой мой Саду, кто тебе позволит держать меня на работе в банке, да ещё охранником». Чиндашев не хотел откладывать дело в долгий ящик, и папа в этот же день поехал устраиваться. Оформили его завхозом, так как работать охранником папа отказался наотрез. Полгода отец проработал завхозом, потом его на полставки перевели охранником.

Охранник банка в ночное время с оружием находится внутри здания. Все двери кабинетов, разумеется, открыты. В одно из дежурств отец, проверив все двери, присел к столу кассирши заполнить журнал. Выдвинув ящик стола, он обмер от страха: ящик был набит деньгами. Они были рассортированы по купюрам, сгруппированы по нужным суммам, но не убраны в сейф. Управляющий банка, Саду Чиндашев, жил в этом же здании через стенку. Папа, оправившись от шока, стал стучать в стену, вызывая Чиндашева. Перепуганный управляющий прибежал, ознакомившись с ситуацией, стал успокаивать перепуганного охранника. Папа думал, что деньги специально оставлены для его проверки. А, может быть, это было задание Карабанова – начальника Элекмонарской милиции, который ещё в 1936 г. отца нашего допрашивал и причислял его к японским шпионам. Отец его хорошо помнил. И Карабанов помнил, кого расстрелял на месте, а кого отправил в тюрьму.

Оказалось, что к кассирше Ане приехал её жених, с которым она переписывалась несколько лет. Тот уже несколько дней гостил. В этот день Аня сильно торопилась домой. Забыла положить деньги в сейф после контрольного пересчёта. Вызванная ночью главный бухгалтер банка, Козлова Вера Степановна, сообщила, что Аня была в нетрезвом состоянии. Деньги ночью же пересчитали, хотели положить в сейф, а в двери сейфа торчали ключи. Ночью же вызвали кассира. Она была пьяна, ничего толком не соображала. Решили до утра дежурить коллективом в составе: управляющего, главного бухгалтера и охранника. К утру прибежала отрезвевшая, испуганная Аня. Я не стану, описывать их разборки, но хочу подчеркнуть выдержку Чиндашева: он не стал вызывать милицию, не отчитывал Аню. Провели ревизию кассы – всё было в норме. После ревизии Аня благополучно вышла замуж за своего жениха, которого ждала из армии. Утром папа пришёл домой в сопровождении Чиндашева. Саду Михайлович успокаивал отца, как мог. Управлять хозяйством назначил другого. Вечером прибежала Аня, благодарила папу, плакала и целовала его, принесла подарки. Но ей никогда не понять, чего стоила её халатность Владимиру Васильевичу, человеку, столько пережившему. Ранее мной описанный менингит – не случайное заболевание. Эта болезнь нагнеталась десятилетним унижением, систематическими стрессами.

Происходило это в 1947 году весной, а осенью, в октябре, на заседании бюро райкома партии обвинили управляющего банка, что он, «Чиндашев С.М., в своём банке пригрел врага советской власти, преступника Суразакова». Саду Михайлович на это отвечал, что «Суразаков порядочнее всех нас вместе взятых». Но про это Чиндашев папе ничего не рассказывал.

К нам приехал Чеков Иван Михайлович (Ебичеков) со своей красавицей женой, он и рассказал папе про бюро. Папа сразу подал заявление об увольнении и устроился на работу в Чемальский санаторий завхозом. Ему дали квартиру на правом берегу р. Чемал. В Чемал он переехал в 1950 году.

Пока жили в Элекмонаре, переносили холод и голод. Огорода не было. После войны вся страна голодала. Нужно было восстанавливать пошатнувшееся хозяйство, ведь деревня держалась на плечах женщин и подростков: старших девушек и парней отправляли в ФЗУ, мужчины были на фронте.

Я хотела несколькими словами нарисовать ту картину, которая сложилась к 1947 году. В конце мая я приехала в Элекмонар. В магазинах – шаром покати – ничего не было, голые полки, такие же, как и во всей стране. Хлеб выдавали по карточкам – 200 г. на человека. Чтобы выкупить свою норму хлеба, люди занимали очередь с вечера. У магазина по очереди ночевали девчонки и мальчишки, потому что привезённого хлеба, как правило, не хватало на всех. Но зато на магазинах висели красочные лозунги с обещаниями, что к 1950 году в стране будет столько-то миллионов метров ткани, столько-то миллионов пар обуви. Во время войны все фабрики и заводы работали на фронт. Теперь фабрики переоборудовались для выпуска товаров народного потребления. Люди читали эти лозунги и терпеливо ждали это счастливое время, когда можешь купить всё, что тебе захочется.

А в нашем доме голод дошёл до такой степени, что мои родители опухли от голода. Есть нечего, нет ни спичек, ни керосина, ни соли. Наши родители были настолько скромными, что никуда не обращались за помощью. Я устроилась на временную работу инструктором райкома ВЛКСМ. Чего-либо ждать было некогда: мама ждала ребёнка, поэтому в первый же день работы я обратилась к первому секретарю райкома комсомола Басаргину Климентию Пимановичу, чтобы он испросил для моей семьи в райисполкоме маленькую продуктовую поддержку. Нужно было срочно, до родов поддержать маму. Председатель райисполкома Кандараков Чмок Мокеевич после звонка Басаргина принял нас. Вот я описываю обстановку, сложившуюся дома: мама ждёт ребёнка, 200-грамовый паёк систематический паёк не выкупается по разным причинам. Самое странное, Чмок Мокеевич не верил, что мои родители голодают до такой степени. Но всё-таки приказал выписать всех видов макаронных изделий по 5кг, 10кг. муки, 2 кг. сахара и даже 1кг. масла. Со вторым секретарём ВЛКСМ Васей Кареевым мы подъехали на телеге к складам потребсоюза. Кладовщик мне сказал, что, если есть деньги, я могу купить больше: «Пользуйся разрешением, его не каждый день выписывают». Я выкупила продукты на сколько позволяли имеющиеся деньги (я приехала из города с деньгами, заработанными на орехе и типографской премией). Так была спасена моя семья.

Мама вскоре поправилась. В июне родился наш Вова. Но моим родителям пришлось ещё раз переехать. Подсобное хозяйство Чемальского санатория, Калбажак, находилось в 2-х км. от Бешпельтира. Там родился Боря и младшая сестрёнка Люба. В нашей семье детей стало 6 человек: Ульяна, Нина, Вера, Вова, Боря, Люба. Но дети, младшие, подросли, и им нужна школа, а старшие разъехались по стране и области, а до Калбажака добираться трудно. Посоветовавшись, вернулись в Чепош. Обстоятельства изменились, наши родители наконец-то спокойно зажили в своей деревне.

Мама наша умела вырастить хороший урожай, была отличным кулинаром, из своих овощей готовила разные блюда. Когда провожали в армию или во время свадьбы маму всегда просили постряпать-испечь, приготовить, накрыть на столы. А председатель колхоза требовал, чтобы «столы праздничные накрывались только под руководством Марии Григорьевны». Она всегда была тамадой праздника.

Недолго жили наши родители, хотя их предки были долгожителями: мать моего отца, Мария Константиновна (Кытыш), умерла на 102 году жизни, а бабушка его умерла в селе Яломан на 104 году; мать моей матери умерла на 105 году жизни.

Папа умер 21 января 1961 года, прожив всего 56 лет. Мама умерла в возрасте 68 лет, 23 февраля 1978 года.

 

 

 

Из воспоминаний Нины Владимировны Суразаковой.